Успеть.
Как-то очень давно мне задали вопрос - мол, а что бы ты сделал, если узнал бы,
что через неделю двинешь коньки?
Я уже тогда не был любителем рассуждать о подобных темах, но почему-то
задумался. И оказалось, что за последнюю неделю жизни можно успеть уйму важных и
неважных вещей, глупых и нужных. Мы насчитали штук двадцать важных - неплохо
для срока в семь дней, согласен.
Но к черту болтовню о смерти. Потому что я вот вспомнил об этом разговоре, и
понял - важно не то, сколько можно успеть сделать, а то, что я никогда бы не
успел сделать за неделю.
Я не успел бы, вдрызг пьяный, петь в каком-нибудь дублинском караоке-баре, с
пустой бутылкой чужого виски в руке, петь что-нибудь безнадежно русское,
какого-нибудь фолкового "Лорда Грегори" на мотив
"Greensleeves", и чтобы завсегдатаи-ирландцы подпевали, абсолютно не
зная слов, но до неприличия душевно.
Я не успел бы целоваться под проливным дождем, как мечталось лет в четырнадцать
и до сих пор; самым банальным образом - оба мокрые насквозь, ошалевшие от стен
воды по все стороны от нас, соль на губах и теплые руки, волосы щекочут лицо;
люди вокруг бегут под козырьки, прикрываются пакетами и сумками, в панике
раскрывают зонты - а мы стоим на улице посреди грома и водопада и целуемся,
молодые счастливые придурки, уже не видя ничего из-за заливающей глаза воды, но
ощутимо чувствуя, что в этом большом тонущем городе нет никого, кроме нас
двоих.
Я не успел бы станцевать где-нибудь на хоповском баттле; предварительно
истрепав все нервы в решето и несколько раз почти передумав, чтобы потом вдруг
выйти и понять, что зала больше не существует, есть только я и музыка; вспомнив
в последний момент все связки и попадая в бит сердцебиением; танцевать для себя
и улыбаться; а потом закончить и увидеть, что улыбался не только я один.
Я не успел бы в каком-нибудь малознакомом городе бежать со всех ног на
последний троллейбус с компанией людей, знакомых мне часов шесть от силы; в
кармане у меня только восемь рублей и подозрение, что мне этого не хватит; мы
плюхаемся на заднее сидение с рюкзаками и гитарами, и сваливаем в кучу всю
имеющуюся мелочь, чтобы заплатить за проезд - кондуктор ругается, мы дурачимся,
а мне хорошо, черт; и в этот момент я как никогда верю в судьбу и в неслучайные
встречи; конечная троллейбуса, мы не знаем куда идти дальше, и решаем идти на
закат.
Я не успел бы играть в крестики нолики на песке какого-нибудь Золотого берега
или Гавай, прямо на границе голубого океанского простора; я играю с
пройдохами-серферами, загорелыми и хитрыми как тысяча бесов, моя холодная бутылка
апельсинового сока против их браслета с ракушками и амулета с акульим клыком;
опять проигрываю, ради смеха мне дают встать на доску - меня сбивает первая же
волна и я мешком валюсь в воду; хохот с берега, белые зубы и белое солнце,
играющее на моей мокрой перепуганной физиономии; выползаю на берег и мне дарят
браслет с ракушками - мол, заслужил.
Я не успел бы наконец выпустить свой сборник стихов, презентовать его в
каком-нибудь крошечном арт-кафе, бояться, что не придет никто; и в результате
увидеть, что не всем нашлось места. Оглушенным и глупо улыбающимся сесть читать
избранное из свежей, пахнущей типографской краской книги; смущаться и
запинаться, мучительно краснеть - а потом заметить, что люди слушают твои
стихи, затаив дыхание, что им правда нравится, а в углу, будто не причем, сидит
твой главный критик, рассматривает интерьер и едва заметно усмехается в твою
чашку кофе.
Я не успел бы завести себе огромного пса - дога, мастифа, или может быть снова
ротвейлера; вырастить его ленивой добродушной скотиной, абсолютно не годящейся
для охраны, бороться по утрам за подушку и вместе шугать голубей в городском
парке, прятать от него свой завтрак и отпихивать задницу, загораживающую
телевизор; придумать ему как минимум три клевых имени, так и не суметь выбрать
лучшее и звать его просто "чувак" или "ну и где опять мои
тапки!?"
Я не успел бы встретить новый год под снегопадом где-нибудь на огромной
городской площади - вокруг куча счастливых людей, все кричат и обнимаются -
абсолютно незнакомые друг с другом люди; и к ощущению праздника добавляется
чувство, будто кончилась война; пахнет порохом и морозом, снег падает ресницы и
тает на языке, как в детстве; рядом пролетает снежок; компания, человек десять,
лепят снеговика - ты идешь к ним, шаря в рюкзаке и думая - что бы предложить
вместо морковки.
Я не успел бы застать рассвет на крыше высоченного нью-йорского небоскреба;
небо наливается бирюзовым, но внизу еще гораздо больше фонарей-звезд, чем
вверху; термос уже почти остыл, вечеринка кончилась, кто-то рядом спит на
расстеленном пледе, а ты с красными глазами сидишь на самом краю и смотришь на
просыпающийся огромный город далеко внизу, и дует ветер - только в такой час он
пахнет почему-то не дымом и бетоном, а дождем и дикими травами.
Величайшее благо это мира - то, что мы редко когда умираем через неделю. И то,
что мы можем успеть за жизнь, гораздо важнее и круче всей болтовни о
несбывшимся. Поэтому в часы, когда мне особенно грустно, я вспоминаю вкус
ирландского виски, которого никогда не пил, соленую прохладу весеннего дождя,
лихую резкость хип-хоповских битов, дребезжание старого троллейбуса, теплоту
австралийского песка, запах типографской краски, шелковистую шерсть пса, запах
фейрверков и хвои и стальную красоту нью-йорского рассвета.
И когда я понимаю, что это лишь малая часть несделанного, несвершенного,
грядущего, осуществимого - в квартире становится тесно от расправленных
крыльев.
Джек-с-Фонарем.
